Кроты-хомяки

Экзистенциальные лесные сказки

Первая миниатюра

— Да ладно вам, — сказал внезапно хомяк, — все мыши одинаково отвратительны.
Пестрая компания встрепенулась и удивленно уставилась на хомяка черными глазками.
— О чем ты, придурок? — спросил его крот, потирая маленькие усики большими грязными лапами.
Хомяк некоторое время молчал, устраиваясь в кресле. Наконец, он закинул лапу за лапу, достал маленькую сигарку и, задымив, произнес:
— Нечего страдать из-за того, что мышь не любит бобра. Мыши отвратительны и глупы. Пищат и глупо бегают, мерзко воняют при родах, ничего не умеют. Они убоги.
Бобер затряс яростно хвостом и заверещал:
— Да иди ты на хуй, пидрила!
И разорвал хомяка руками на маленькие части, раскидал их по всей квартире и возопил утробным рыком, после чего собрал из костей мышиную статую. Крот решил не дожидаться конца этого безумия и быстро вырыл себе туннель на северо-восток.
В это время мышь еблась с выдрой, доказывая этим собственную извращенную натуру и правильность точки зрения хомяка.

Честная мышь

— В моей библиотеке всегда есть место для Коэльо, — доверительно прошептал крот хомяку.
Хомяк внимательно слушал, поглаживая усы.
— Я уже не говорю о том, что мои дети — большие поклонники Сартра, а моя жена не может обойтись без пары страниц из Достоевского перед сном, — продолжил крот.
Хомяк с любопытством посмотрел на потолок.
— Пассаж о повторимости времени у Борхеса изумителен, — ораторствовал крот, возбужденно помахивая лапкой.
Хомяк принялся жонглировать сырыми бычьими яйцами.
— Стоит ли говорить о том, что Милорад Павич является зеркалом культуры победившего пост-модер-р-р… — ученая речь крота была прервана ударом камня, пущенного из кустов меткой мышью.
Лениво поднявшись, мышь долго и пристально смотрела на хомяка, потом подошла и пнула крота в грязный мохнатый живот.
— Какой Павич, идиот; ты же крот, ты же блядь ебаный слепой крот, — раздраженно пропищала она и ушла в лес.

Ежик и кролик

— Ежик, для чего родился туман? — спросил маленький кролик.
— Не знаю, дружок. Спроси-ка лучше у ветра.
— Ежик, для чего встает рассвет? — допытывал маленький кролик.
— Не знаю, дружок. Спроси-ка лучше у дыма.
— Ежик, а ежик! Но где прячется ветер? — не унимался маленький кролик.
— Не знаю, дружок. Спроси-ка лучше у камней.На секунду возникло молчание. Ночная тишь мертвенной дымкой плыла в зное летней ночи.
Казалось, что чуть-чуть — и можно было услышать, как корни сплетаются под землей в причудливые сети.
— Ежик, а ежик! А почему тебя зовут в-печень-ножик? — удивился ушастый непоседа.
Ежик резко повернулся и стремительно ударил кролика заточкой прямо в печень, одним ударом вспоров ему кишки.
Нехуй в лесу Дао обсуждать.

Признак жизни

— Мышь, смейся, — трое сидело в норе; один из них был мертв.
Было очень темно, слишком темно, чтобы разобрать, кто их них умер, а кто — нет.
Оставалось лишь одно средство. Хомяк прокашлялся и сказал еще раз:

— Мышь, смейся.

Но ответом была тишина. Помолчали еще. Стало как-то неловко. Хомяк почесал себе толстый потный зад. Сидеть было неудобно, вставать не хотелось. Крот осторожно трогал себе длинный нос и все порывался что-то сказать, но никак не получалось. В далеких коридорах норы громко кричали муравьиные львы, им вторили сонные кролики, которые, засыпая, медленно погружались в листву, продавливая своим телом влажную землю и опавшие ягоды.

— Хомяк, мышь-то сдохла, — наконец решился крот. От волнения от не мог унять свои лапки и вырыл вокруг себя ров с водой и построил маленький замок.
— Мы ее сожжем, — в ответ прошептал хомяк, сверкая в темноте рубиновыми глазами, — изнасилуем и сожжем.
— Идите нахуй, — отозвалась внезапно мышь, — кто вам сказал, что единственный признак жизни — смех?

Похороны

Это случилось в тот час, когда совы летят на охоту. Не раньше и не позже, с первым ударом совиного крыла хомяк вонзил в рыхлую землю заступ. Земля летела направо, земля летела налево, а хомяк сверкал красным глазами и яростно рыл яму, и милая луна помогала ему своим мертвенным светом. Этой ночью ему предстояло похоронить отца.

Отец хомяка был дородной свиньей, с потеками густого кетчупа на жестких усах.
Когда-то он рыл каштаны под березой, и случайно чихнул (говорят, от аллергии на цветы). Кусок сопли упал в плодородную землю и пророс хомяком. Так что, по сути, отец даже и не знал своего сына. В отличии от хомяка, который жил с этим воспоминанием всю жизнь. В тот день, когда свинья умерла, листья на деревьях пожелтели и опали, а рыбы всплыли пузом вверх. Так хомяк узнал о гибели отца.

Внезапно в ночи пробежала ласка, и хомяк, почуяв ее недалекий томный аромат, возбудился, вскочил на гроб и закричал. Он кричал громко и горько, проклиная хомячий род, свиней и ночь; после чего откинул кирку в одну сторону, лопату в другую, оторвал крышку гроба зубами и выгрыз свинье пятак.

Смысл в масле

Хомяк сходил с ума; он думал, что все вокруг имеет значение.
Каждая соринка, которую он вынес из дома, приобрела свой вес; каждый камушек, которым он отделал парадную своей норы, стал сверкать смыслом.

Хомяк сидел в центре своей норы, окруженный квадратами уравнений, и хватался за голову и толстые щеки, наполненные зерном и палой листвой; его маленькие безумные черные глаза постоянно вращались в поисках привычной его хомячьему уму реальности. Внезапно двери дома распахнулись и под звуки фанфар и полонеза в его нору стали врываться котята: рябые, пегие, черные, белые, песочные — все они были одеты в радужные платья и кокошники. Котята кружились, предлагали собравшимся баранки, героин и почему-то автомобильное масло «Лукойл». Они закружились вокруг хомяка и стали ласково щипать его за лапки, игриво мяукая и зажмуриваясь от удовольствия, а потом…

Хомяк ощутил мощный удар по морде, после чего упал на бок.
— Да ты заебал, хомяк, — недовольно сказал бобер, — нахуй так накуриваться?
Хомяк поднялся, почесал голову и понял, что уже час сидит в ванной комнате бобра. Голый. Почему-то в мыльной пене. Голова его соображала плохо.
Во рту был привкус железа и кошачьих ссак.

Танго под землей

Хомяк пыхтел и отдувался, но никак не мог протащить пакет через узкую нору.
Рядом стоял сурок и курил, молча наблюдая на его потуги.
— За каким бесом ты тащишь это в нору? — наконец спросил он, выкинув догоревшую сигарету в ближайший куст.
— Лучше бы помог, сурок, — злобно отер пот с пухлых щек хомяк.
Нечто неподвижное лежало между ними, завернутое в упаковку от сникерса.
Мимо пробежал бобер и запнулся об сверток. Упав на собственный хвост, он возмущенно поднял усы и пропыхтел:
— Раскердыть твой орех! Что это, мать вашу?
— То, что нужно втащить ко мне домой, — устало ответил хомяк и опять схватил пакет, засовывая его в нору.
Животные молча вздохнули, напрягались и со всей силы начали пинать пакет, бить его палками и даже плевать. Наконец, бобер размахнулся хвостом и вбил сверток в нору. Хомяк радостно пропищал, и даже не поблагодарив, скрылся в своем убежище.
— Это что было? — спросил бобер.
— Надо разузнать, — решил сурок.
Они приподняли полог норки и полезли по длинному вонючему ходу, испещренному таинственными хомячьими письменами, дарованными хомякам в далекой древности богом Насралом. Наконец, они доползли до центральной залы и замерли в ужасе: перед ними открылась ужасная картина.

Хомяк танцевал танго с мертвой мышью, которую он достал из пакета. Мышь уже начала разлагаться, один глаз висел на ниточке, а хвост оборвался; но хомяк не видел всего этого и в восторге и упоении танцевал свое танго — па, еще па — кружил мышь по кругу, кружил вокруг себя, иногда ласково целовал в носик, и, по всей видимости, совершенно не понимал абсурда ситуации.

Конец страданий

Звери сидели около костра и грустили.
— Меня кинула мышь. Пять дней я рыдал, а потом пришел сюда, — прошептал в ужасе бобер.
— У меня украли ореховую шелуху! — исступленно поднимала вверх лапки белка, — чем я украшу свою красивую шкурку?
— Мой рот в песке, — плакала выдра, утирая крупные слезы батистовым платочком, — не нужно было сосать у бобра.
— Мои крольчата не едят свои какашки! — давилась горем мама-крольчиха, — они же не вырастут настоящими кролями!
Толстый крот молчал. Не придумав подходящей к случаю трагедии, он многозначительно молчал, и от этого крота жалели больше всех.
Эта идиллия продолжалась бы до конца ночи, если бы из кустов не выскочил хомяк. Глаза его были полны праведного безумия, зубы блестели в ночи, словно ятаганы Шах-Джахана, а маленькие цепкие пальчики крепко сжимали ржавые швейные иглы. Подскочив к белке, он резким движением воткнул иглу ей в глаз; увидев, что бобер начинает подниматься, вторую иглу он метнул водяному строителю прямо в сердце. Пока звери были парализованы страхом, хомяк перегрыз выдре глотку, вырвал когтями крольчихе кадык, а крота пнул в костер.
Отдышавшись, грызун почесался, стер с морды кровь, и в ярости пропищал на весь лес:
— Ну что, блядь, теперь-то вам легче? Теперь-то все у всех хорошо?
Ответом ему была тишина и непонимание.

Дальновидный хомяк

Хомяк был очень аккуратным. Он всегда боялся того, что может уничтожить его маленькое уютное гнездышко. Именно поэтому весь вечер хомяк таскал маленькие прутики и кусочки бетона, чтобы укрепить стены своего жилища. День за днем, ночь за ночью — и нора хомяка стала превращаться в бронированное укрепление, где из узких бойниц смотрели возбужденные черные глазки и слышался тяжелый, надсадный кашель. Спрятавшись за мешками с песком, хомяк постоянно сжимал в лапках, словно импровизированный мачете, кусок бритвы Gillette.
Этот грызун всегда точно знал, чего хотел. Ему никто не был нужен. И тем больше было его удивление, когда к его норе подошла мышь и гневно пропищала: «Мудак!». И даже от злости прыгнула на месте. Хомяк очень удивился, приподнял толстую тушку и посмотрел в бойницу. Мышь злобно прыгала, вращала хвостом и орала: «Мудак, блядь! Тупой долбоеб!».
Хомяк долго не мог понять, что же с ним не так, как вдруг огромная стальная балка стремительно пробила его жилище и пригвоздила череп грызуна к земле.

Глупое животное так и не смогло понять, что вырыло свою нору прямо на стройке Алабяно-Балтийского тоннеля.

Ужас в ночи

Это было поздней осенью.
Мышь кралась по темному лесу, пробираясь среди старых кореньев и палой листвы. Ее пугали ветки, которые пытались схватить за хвост, истошные крики сов и даже собственная тень.
Казалось, в этом мире нет ничего постоянного — так безумна была эта дикая ночь.
Наконец, долгий путь подошел к концу, и мышь скользнула в нору. Она уже готова была спокойно лечь на мягкий уютный мох, как вдруг заметила в темноте два безумных глаза, горящих демонических огнем. Маленький грызун замер, парализованный ужасом, наблюдая, как дьявольское сияние разгорается все больше и больше, пока, наконец, из мрака не показался титанических размеров хомяк.
Этот хомяк был покрыт пятнами крови и спермы, шерсть частично опалена или висела клочьями. В середине живота зияла огромная дыра, из которой дьявольский зверь доставал собственные потроха и неторопливо грыз их, алчно работая длинными острыми клыками.
— Ч-ч-что ты делаешь? — нашла в себе силы пропищать охуевшая от ужаса мышь.
— ФРУСТРИРУЮ, МАТЬ, — проревел хомяк и брызнул кровью на потолок.
«Вот пиздец», — подумала мышь. Несмотря на то, что безопасней было бы дождаться момента, когда хомяк окончательно сожрет самого себя, она пулей выскочила из норы в царство сов и злоебучих веток, оставляя за собой протяжный хомячий вой испорченного психоанализа.

Ночная правда

Однажды в лесу вспыхнул свет.
Случилось это поздней ночью, такой темной и мрачной, что даже волки испуганно прижимали плешивые животы к холодной земле. Свет был ничем иным, как костром, который развел хомяк. Он сидел рядом с важным видом и смотрел на огонь; багряные всполохи отражались в безумных черных глазах.
Грызун был не один: рядом были и маленькие мыши, и глупые кролики, и неотесанный бобер, и даже случайно забредшая ящерка Хуанита. Все сидели молча, сложив лапки на пузиках, и только ящерка Хуанита хрустела кузнечиком и болтала хвостом.
Морды зверей выражали ожидание. Время текло медленно, словно мед; напряжение копилось на кончиках лапок. Все пристально смотрели на хомяка, морда которого медленно поворачивалась по направлению к Хуаните.
— Сраный хипстер, — внезапно нарушил молчание хомяк, встал и пнул ящерку в огонь. Та мгновенно занялась пламенем и испустила жуткий вопль. Грызун презрительно плюнул себе под ноги, отряхнул с шерстки грязь и снова сел на землю.
— Но почему… — удивился белый кролик.
— Из факта рождается право, — пропищал в ответ жестокий грызун и ловко пнул кролика вслед за ящеркой в огонь. Никто не любил зануд.

Грязные слухи

— Слава Насралу! – яростно орал хомяк, потрясая маленьким томагавком.
Парочка крыс, проходивших мимо, испуганно отшатнулись.
— Смерть пидарасам! – проорал хомяк бобрам в плотине. Последние его не услышали и лишь удивленно прищелкнули зубами.
— Смерть ебучим наркоманам! – надрывал глотку грызун, открывая пасть, словно змея. Его безумные черные глаза сияли, как отражение пламени в черном обсидиане индейских храмов. Мимо проползавший крот посмотрел на безумного грызуна, поправил очки и, кашлянув, деликатно заметил:
— Но, хомяк, ведь ты сам… — договорить почтенный инженер не успел, так как хомяк живо подскочил к кроту и вонзил томагавк прямо промеж слепых глаз.
Раз за разом погружая окровавленный топор в череп крота, хомяк не переставал истерично визжать и пускать слюну по ветру, словно паутину. Его толстое тело сотрясалось от праведной ненависти к нечистым животным, а шерсть возбужденно стояла дыбом. Еще никто не смог доказать, что это именно он снимал гомосексуальное порно с участием упоротых винтом свиней.

Талант

— Бей крота палкой, он станет гадалкой! – приговаривал хомяк, избивая крота дубинкой.
— Бей лису кирпичом, ей все нипочем! – продолжал увлеченно грызун, пробивая череп лисицы куском бетонного блока.
— Бей мышей тапочками, они будут лапочками! – радостно запищал хомяк, увидев испуганное семейство мышей, но в ту же секунду рухнул, не успев осуществить свой хитрый план. На пригорок, помахивая арбалетом, выполз довольный вомбат. Ухмыляясь в усы, он неровным голосом пропел:
— Стреляй в хомяка стрелой, все равно он поэт плохой.
В лесу все были очень талантливы.

Удар Будды

— Когда умрут все мечты? – спросила мышь хомяка.
Словно хомяк мог бы ответить. Он лишь молча грыз черствый сухарь и бессмысленно смотрел в пустоту маленькими черными глазами. Мышь нетерпеливо била хвостом по полу, ожидая ответа.
— Мечты умрут тогда, когда умрет надежда, — пафосно заговорил хомяк, доев сухарь и отряхнув крошки с мохнатой грудки, после чего получил по морде маленькой, но сильной мышиной лапкой. Толстый грызун на мгновение задумался, затем произнес:
— Мечты умрут тогда, когда мы перестанем обращать пристальное внимание на метафизические проблемы нашей экзистбррррггг… — последнее слово хомяк договорить не смог, так как мышь влепила ему пощечину. Обиженно потирая щеку, хомяк сел на потную задницу, опасливо осмотрелся и осторожно начал:
— Мечты…
— Ну? – злобно ощерилась мышь.
— Мечты… Никогда не рождались? – попробовал угадать хомяк, после чего получил смачный хук справа. Упав на пол, хомяк заметил свой клык, который лежал теперь в луже крови. Над грызуном поднялась мышь, и, гневно потрясая окровавленными лапами, прокричала:
— Мечты умирают тогда, когда ты садишься на жопу!
Хомяк ничего не понимал и лишь глупо всхлипывал, глотая сопли и капельки крови. Ему до смерти было жалко свой шикарный зуб.

Лора на берегу

Крот сидел рядом с хомяком и разглядывал тело. Тело было завернуто в полиэтилен и покоилось на берегу тихой лесной реки.

Молчание двух зверей несколько затянулось. Хомяк уснул, а крот принялся грызть кусочек полиэтилена, задумчиво глядя в сторону своими маленькими слепыми глазками. Мимо проходила мышь, но, увидев странную сцену около реки, решила остановиться. Она игриво шевельнула хвостиком, наклонилась к рыжей хомячьей голове и томно прошептала: «Я знаю, кто убил…», но тут хомяк внезапно выпал из оцепенения, ощерился и громко заверещал:

— Что, что, что ты знаешь, тупая сука? Никто никого не убивал! Не было никакого тела! Пошла на хуй! — с этим криком он пинком столкнул труп обратно в реку, стукнул по голове удивленного крота и вонзил в живот мыши маленький, но очень острый гвоздь.

Сумасшедший смех хомяка был слышен по всему лесу — все знали, что жирный хейтер не любил Дэвида Линча.

Политический визг

Из норы раздался дикий визг.
Так могли визжать свиньи перед забоем или младенцы в утробе матери, если бы они знали, что родятся в Новокузнецке. Тем не менее, это были не свиньи и даже не младенцы. Это всего был толстый хомяк, который рыдал, колотил себя по голове и раскидывал вокруг вещи.
Его ярость обрушивалась на каменные статуэтки из мышиного камня, на картины кротов, нарисованных червями, на любимый сервиз из украденных наперстков… Досталось даже домашнему таракану: хомяк встал на бедное насекомое, и, вереща от ярости и разбрызгивая слюну, затоптал до смерти.
В нору заглянула мышь и испуганно шарахнулась от пролетевшего мимо декоративного ореха. Спрятавшись за дверью, она осторожно высунула мордочку и пропищала:
— Что случилось, милый хомяк?
Ее глазам предстала безумная морда спятившего грызуна. Глаза его были налиты кровью, а вырванные клыки покоились в лапках, словно своеобразные кинжалы.
— Выборы! — сумел простонать хомяк, вонзил себе клыки в глазницы и рухнул замертво.

Ультранасилие

— Убей себя, — сказал хомяк. Перед ним лежал острый тесак, украденный в китайском ресторане. Рядом сидел кот и молча смотрел на свои лапы. Казалось невероятным, что они смогут сделать то, что предлагал сумасшедший грызун. Казалось невероятным, что лапы, которые нянчили котят, давили мышей, бесшумно несли могучее тело среди палой листвы, смогут взять оружие.
Над головой быстро неслись хмурые тучи. Они поедали небо, как голодные серые псы. Хомяк склонил над хвостатым другом свою маленькую голову. В его черных глазах мелькало безумие.
— Ну? — вопрос повис в воздухе, словно туман утром. Тяжелый и неприятный. Прячущий за собой тайну. Тайну мрака и использованных презервативов.
Кот решился.
Он схватил тесак и громко замяукав поднял его в воздух — стремительно, решительно, безжалостно — и опустил на свой хвост. На камень брызнула горячая кровь. Хомяк скакал вокруг кота, словно шаман в экстазе, и восторженно выкрикивал «Аллилуйя!»; кот орал и жалобно мяукал, прикрывая дрожащими лапами нелепый обрубок. Еще один глупый зверь в лесу послушал идиота.

Никакой романтики

Это было ночью.
— Ненавижу, — раздалось в тишине, густой, словно монгольский чай.
Мышь испуганно посмотрела на хомяка, который мрачно курил конский навоз.
— Я был отвергнут, — тихо продолжил курящий грызун, — раздавлен, подавлен. Мое маленькое прокуренное сердце страдало, мои пальцы бритвами резали руки. О, Насрал! Видел ли ты такие страдания, как те, которые я испытал среди этих равнодушных сосен, среди этих берез, среди этого холодного ручья, под этим безжалостным небом?.. Слишком много навоза, слишком мало сна — это был последний рубеж моих погибших эндорфинов. Последняя пуля в моей поэме. Последний гвоздь моего креста.
Мышь дрожала мелкой дрожью, глядя на собеседника. Хомяк, не обращая на нее никакого внимания, продолжал:
— Так наступила тяжелая пора. Когда я продавал плесень крысам, чтобы купить себе еще немного мухоморов. Кто поймет душу утомленного хомяка, которая блуждала средь огней святого Эльма! Кто почувствует тот бархатный мох, который касался моих усов! Свет далеких звезд, чудо музыки сфер. Я умер и воскрес. А когда воскрес, то умер. Но жизнь…
— Хомяк, прости меня, — раздался внезапно в ночи смущенный мышиный писк, — но я обосралась.
Толстый грызун поперхнулся самокруткой и только сейчас заметил, что мышь сидит на огромной куче дерьма. Романтика куда-то бесследно исчезла.

Кроты и современное искусство

Кроты сидели в норе и читали Достоевского.
Они были очень культурными кротами.
Вся семья умела играть на пианино и разыгрывать сценки из пьес Островского.
По вечерам кроты собиралась около теплого камина, надевали чепчики, включали старый патефон с пластинкой Моцарта и принимались есть печенье. В воздухе поднимался сладкий запах гнильцы и жареной на топленом масле картошке.
— Вот это была культура! — восхищался папа-крот, поднимая над собой Толстого.
— Вот это были люди! — вторила ему след мама-кротиха, целую книгу Тютчева.
— Пушкин, Лермонтов, Есенин, — шептали, как заклинание, маленькие кротята, и медленно водили пальчиками по бессмертным строкам:
«Мой голос для тебя и ласковый и томный
Тревожит поздное молчанье ночи темной…»

Так и жили бы они долго и счастливо, если бы один случай в корне не перевернул все их представления. Однажды в их нору зашел хомяк. Пианино взвизгнуло и смолкло. Картошка упала на пол. Достоевский чихнул пылью с полок. Грызун медленно осмотрелся, снял с себя штанишки и нагадил посреди дорого персидского ковра.

— Господи прости, хомяк — что это? — в ужасе прошептала мама-кротиха.
— Это — перфоманс, — сухо ответил мерзкий грызун, надевая штанишки.
— Пер… Пер… что?! — взвизгнула хозяйка.
— Современное искусство, — пояснил хомяк и уже собирался выходить из норы, как в нее вбежала целая толпа безумных белых крыс. Пища и толкаясь, поднимая к потолку дорогие камеры и голые хвосты, крысы постоянно что-то кричали. Частично удавалось расслышать слова «мещанство», «новое время», «андерграунд», «мейнстрим», «культура ультранасилия» и «модернизм». Крысы бегали по потолку и стенам, выли, дрались, сверкали красными глазами и дробили хвостами мебель. Они грызли книги, роняли печенье, пинали кротят, а закончили тем, что сломали патефон и бросили хомяка в его же фекалии.
— Это называется… — начала первая крыса, задыхаясь.
— Инсталляция! — закончила вторая, бешено щелкая фотоаппаратом.
— Наша студия называется «Страна Ку» — протянула визитку третья крыса.
— Современное искусство, ага? — начал понимать старик-крот.
— Так точно, папаша. Весь хомяк в говне! Художник и рекурсия! Старый мещанский мир разрушен новым! Три измерения познания! Это — охуительно!
Крот вздрогнул от резкого слова, а остальные зажали уши. Все исчезло так же внезапно, как и появилось. В мгновении ока крысы убежали, прихватив с собой вонючего хомяка и оставив после себя следы разрушений и немытых лап.

Мир решительно менялся.

Лесная лирика

— Я тебя разлюбил, — очень серьезно сказал хомяк.
— Ах ты сука, — ответила мышь и ударила его по морде.
Было понятно, что мышь была зла. Ее достал хомяк и его грязная нора, гнилые семечки и постоянная вонь. Теперь, когда грязный ублюдок начал нести ересь, чаша ее терпения кончилась.
— Я заслуживаю понимания, — продолжил хомяк, потирая толстую щеку.
В воздухе раздался еще один шлепок. Хомяк взялся за вторую щеку и сделал шаг назад.
— Просто ты же понимаешь, что я — хомяк, а ты — мы… — речь была прервана пинком в челюсть.
— …шшшь, — прошипел осевший на землю хомяк.
— Хуй сосешь? — строго спросила мышь.
— Сэр так точно сэр, — прошипел ей лежащий хомяк.
— Так-то, — гордо ответила мышь и вышла из норы, оставив хомяка корчиться в луже сомнительного запаха и происхождения.

Еще никто не сказал ей «нет».

Хомячьи боги

— Покайтесь! — раздался в сумерках хриплый голос, — поклонитесь хомячьему Богу!
Сова недовольно приоткрыла глаз и снова уснула. Внизу, в тесной норе, волк на мгновение ощерился, но уже через секунду продолжил трахать волчицу.
— Хомячий Бог идет, и неверующие погибнут! — не унимался голос, — но когда придет Насрал, будет поздно каяться! Ожидает вас ливень из говна и гнилого зерна!

Волчица недовольно брыкнула под волком, пнула его по яйцам и раздраженно протявкала волчье проклятие. Волк охнул, потер причинное место и выполз посмотреть на источник бреда, столь бесцеремонно прервавшего их любовные утехи. Он увидел, что на поляне стоял пень, а на нем сидел хомяк. На нем было черное одеяние, все в вышитых золотых колосках, а на голове сиял наперсток. Лапы грызун в экстазе поднимал к небесам, а черные очи его не моргая смотрели на паству внизу. Там были и кролики, и мыши, и кроты, и толстые бобры с Южной плотины, и даже крошка-енот.

— Я был избран Великим Насралом, отцом Неба и Земли, для того чтобы провести вас по пути в Царствие Небесное, где земля из пшеницы, а стены из фундука! Провести вас забытой тропой по стране греха, где соблазны подстерегают каждого, а Подземный Кусь готов пожрать ваши тела и души! Если вы не покаетесь, то ждут вас адские муки, анальные боли и скрежет зубовный! Вопросы?…
Наступило тяжелое молчание. Звери думали.
Хомяк тряс хвостом и кадилом.
Наконец, мышь не выдержала.

— Святой Хомяк, а у Насрала есть… Хвост? — задумчиво спросила она и схватилась за свой хвостик.
— Конечно, у Бога есть хвост, — решительно молвил хомяк.
— А он как у мыши или как у меня? — хрипло прокричал с заднего ряда трудяга-бобер, громко стукнув хвостом по земле.
— Он как у меня, — неуверенно сказал хомяк, — маленький и незначительный.
— Какого ж хуя? — возмутился бобер.
Звери начали роптать.
— Тихо, паства! — гаркнул возмущенно хомяк, — Насрал всесилен, и он способен иметь сколько угодно хвостов, хоть мышиных, хоть заячьих, хоть рыбьих. Это у нас, бренных слуг его, только один хвост, а можем ли мы ограничивать в хвостатости Бога?
Повисла неловкая пауза. Никому не хотелось обидеть Великого Владыку.
— Итак, звери! Давайте же поднимем наши лапы и помолимся Насралу!… — но не успел грызун-священник начать литургию, как его прервала мама-крольчиха.
— Постойте, уважаемый, а в раю будет морковь?
— Будет, — твердо ответил хомяк.
— А березы?
— Будут.
— А блохи?
— Нет.
— А капуста?
— Будет!!
— Белокочанная, краснокочанная, морская, брокколи, цветная? — продолжала допытывать крольчиха.
— Во рту у тебя капуста, мать твою! — взорвался хомяк, — дура, тебя кроме жратвы больше ничего не интеерсует?
— Нет, — обиженно ответила крольчиха и пододвинула поближе к себе крольчат.
Хомяк вздохнул, закрыл морду лапой и устало сказал:
— Да там будет, блядь, все что захочешь. И капуста тоже.
—Ух ты, — пропищали восторженно крольчата.
Хомяк почесал морду. Он не думал, что будет так тяжело.
— Молиться-то будем, а? — спросил он устало.
Звери встали на задние лапы и нестройным хором затянули священную песнь.

***

Апостол церкви Великого Насрала, преподобный Крот, потом рассказывал:
— Я услышал страшный шум, словно рушатся деревья! Я с трудом представляю себе деревья, ведь до того, как я услышал о Пророке, я всю жизнь жил под землей и грыз коренья и червей, но, думаю, именно с таким треском падают деревья! И огромная длань Господа Нашего подхватила Пророка и всю паству его и унесла на небо, прямо в облака, к заходящему солнцу! Только я один остался по грехам моим; и слушал из норы, не видно меня было. Так случилось, и я так сказал.
После этого св. Крота начинали лобызать в вонючий нос и дарить ему червей и кусочки жареного картофеля. Так в лесу зародилась религия.

***
— Велик, — с уважением сказал бобер, потирая усы.
— Как гора огромен, — пропищала мышь, сидя на яблоке.
— Речи его непонятны, — согласился кролик, жуя капусту.
— Истину вам говорил! — торжественно провозглашал хомяк, поедая морковь.
— А дом, а дом-то какой теперь у нас! — удивлялись ежики.
— А для ежиков лучше наполнитель купить древесный, чтобы не воняли, — рассказывал Николай, сотрудник зоомагазина.

Проклятый Хэмингуэй

Хомяк и мышь сидели в «Эль Корта», недавно открывшимся модном клубе. Сегодня там играли cool jazz: вспоминали и Майлза Дэвиса, и Брубека; хомяк был в полном восторге. Он мелкими глотками пил шардоне, задумчиво глядя на потолок через плотную завесу сигаретного дыма. Его белая рубашка измялась, рукав был разодран и в крови (поскользнувшись, хомяк упал на входе). Мышь взволнованно смотрела на своего кавалера, теребя серый хвост.
— Хомяк, милый, но это уже девятая бутылка…
— Ты когда-нибудь думала о таинстве дыма, который поднимается в воздух и живет там особой жизнью? — спросил хомяк, внезапно обернувшись к мыши, словно и не слыша вопроса.
— Что? — удивилась мышь.
— Нет, ты только подумай. Дым. Дым около потолка. Не рабы делают рабство, а рабство делает рабами людей. Ты понимаешь? Подай мне еще один кусочек этого великолепного омара. Выпей, это прекрасное вино. Я хочу любить тебя сегодня весь вечер. Ведь завтра не наступит никогда. Пока я этого хочу, ты знаешь, любовь моя?
— Я не хочу, дорогой, ты же знаешь, я не пью ничего, кроме родниковой воды, — обиделась мышь.
— А ты выпей. Расслабься. Какой прекрасный омар. Нужно заказать еще корнишонов. Круассанов. Когда я отдыхал в Бордо, я всегда ел круассаны утром. И да. Омлет по-французски. Гарсон! — гаркнул грызун во всю мощь своих легких.
— Да, месье? — услужливо склонилась к нему крыса в белом передничке.
— Еще бутылку… У вас есть шато озон 84 года?
— Да, месье. Еще что-нибудь?
— Бутылку хереса. Кальвадоса. Пять раков, сваренных в бургундском. Перепелиные яйца. Ягненка в чесночном соусе… Несколько огурчиков в маринаде плеше. Пожалуй, все.
Хомяк ел все, что было на столе, и беспрерывно вещал. Его щеки лоснились от жира, который стекал на воротник.
— Милая, я люблю тебя… Ты — соль земли. Жир земли. Смак корней. Твоя серая шкурка прекрасна. Я говорил тебе о том, что ты — жир земли?
Мышь, которой не нравилось слово жир, раздраженно вильнула хвостом.
— Подумай, дорогая. Подумай, прежде чем сказать мне. Есть он, а есть не он. И это не всегда мы. А иногда это они. Но они это не много и не мало, а иногда и слишком. Чувствуешь?
Мышь чувствовала запах перегара от толстого грызуна.
— Когда я слушаю джаз, я понимаю, что слушаю джаз. Каждая строчка рождает во мне то чувство, что испытываешь, глядя после бессонной пьяной ночи на утренний Париж. Такое же кристальное, томное, зовущее чувство…
Мышь достала ножнички и принялась править ногти. Хомяк упал на середине фразы, пьяно булькнув. Когда несчастная попыталась встать из-за стола, грызун внезапно поднялся и налил себе еще один бокал.
— Выпьем! Выпьем за Гюго, романтику водки и ночных каналов! Выпьем за старика Иисуса, который утонул в моем стакане, не выдержав конкуренции с Шапталем!
Мышь не выдержала. Она выхватила из кармана хомячьего пиджака томик Хэменгуэя и сильным ударом запихала в глотку мерзкому грызуну. Поколебавшись секунду, она нанесла финальный удар между глаз томиком Кортасара.
— Нет, блядь! — заверещала она, — это все слишком пусто, слишком сложно, слишком пошло!

Зал замолчал. Оркестр смолк, и дух бессмертного Джона Льюиса укоризненно покачал седой головой. Каждая томно смеющаяся норка выдохнула ручеек дыма, а каждый небритый, мужественного вида сурок покачал головой, от чего бокал с апелласьоном у него в руке угрожающе зашатался. Казалось, и без того сумрачный зал погрузился во тьму, и внимание черных глаз сосредоточилось на мыши.
— В вас нет жизни! Вы — неживые! — продолжала пищать несчастная. Тени нависли над ней, поросенок под яблочным соусом приподнялся на блюде и угрожающе зарычал. Раки встали в ряд и схватили дорогие серебряные вилки. Сельдерей приготовился к атаке. Декольте не скрывали больше острых лезвий, которыми бандерильеро добивают поверженного матадором быка. Сигары были готовы ко взлету. Мир картонной Венеции, лубочного Парижа и Матери-Водки готов был мстить.

— Да в пизду вас всех, — пробурчала мышь и стремительно выскочила на свежий воздух.

Легенда о Каменном Хомяке

Мышь и миссис Свинка медленно прогуливались по осенним дорогам, взметая лапками сухие листья и мертвых жуков. Их речи были нежны и сладостны, как сахарная вата на базаре в восемь лет, а слог утончен, словно стан красавицы.
Наконец, они дошли до перекрестка, где возвышалась серая глыба, омытая дождями и загаженная птицами. То был каменный хомяк, горестно поднимающий к мрачному небу свои маленькие кривые лапки.
Миссис Свинка, хрюкнув, взволнованно взяла за руку мышь и спросила:
— Я давно вижу эту статую, но до сих пор не знаю истории ее; госпожа Мышь, что произошло с беднягой?
Мышь вздохнула и, расстроенно вращая хвостом, принялась верещать эту историю:
— Давным-давно жил хомяк; целыми днями он лежал на вонючем пузе и мечтал, мечтал о томных самках, славных битвах и великих богах. Он пытался заняться чем-то родным, хомячьим, но все у него не клеилось: крыша протекала, в норе жили муравьи и устрицы, зерно плесневело и гнило. А все потому что голова хомяка была в облаках; хотя всем известно — чтобы поддерживать в облаках голову одного, нужна лестница из сорока, крепко стоящих на земле. Как-то шел хомяк осенним вечером и плакал, растирая лапками слезы по грязной морде, как вдруг небеса разошлись, а перекресток осветил яркий луч. То был великий хомячий бог, грозный Владыка Небесного Зерна и Повелитель Степей, И Того Что Пищит И Воняет.
И рек Бог: «О ссыкун, услышаны твои молитвы, выбирай же путь, по которому ты пойдешь — одна дорога приведет тебя к битвам, к славе (и в голове хомяка принялись проноситься легионы бронированных хомяков, сражающихся и побеждающих во имя Божье, разрушающих страны нечестивцев и грешников), вторая же — к любви и удовольствиям (картины же, что посетили мозг мохнатого развратника, из стыда и благочестия опустим). Выбирай же свой путь, Герой!»
Мышь замолкла. Свинка (не отличавшаяся никогда особым умом и сообразительностью) недоуменно посмотрела на подругу, потом перевела взгляд на каменного хомяка.
— Так он никогда и не выбрал?
— Именно так, — кивнула мышь.

Инквизиция

Белка была обличена в ереси. Тщетно пыталась она сказать хоть слово: инквизитор хомяк был непреклонен. С упоением он поднимал к небу свои маленькие лапки и тряс орехами. Его пухлые щеки раздувались, как меха, а живот трясся от гнева. Вот уже битый час обращался он с иступленными речами к судьям: кроту и бобру.
Наконец, бобер принял решение и грозно прокряхтел:
— Именем Насрала Всесущего, пусть мышь горит, как горели тысячи моих братьев на русских крестьянских кострах!
Крот ничего не сказал, но сделал страшную морду и тявкнул, как собака. Это был, в общем-то, добрый крот. Хороший семьянин и отец, но не без слабостей — ему просто нравился звук, с которым лопались глаза осужденных на костре. Белку привязали к столбу, облили ее бензином и хомяк в последний раз спросил стандартную, положенную по протоколу фразу:
— Отрекаешься ли ты от хуйни, которую писала в интернете?
— Путин — это будущее России! Пошли нахуй, ебаные либерасты! Пидарасов нужно сжечь, а наркоманов — кастрировать! И вообще, вы не можете меня сжечь, я же мать троих детей! — заверещала мышь.
— Господи прости, — вздохнул хомяк и достал спички.

Когда нет связи

Что-то очень мрачное происходило в лесу.

Совы испуганно плакали под слепящими лучами ручных фонарей, армия слепышей рыла длинные колодцы, коты в экстазе плясали на полянах, покрытых металлической сеткой. Только вомбат казался спокойным в этом круговороте мокрых хвостов и молча ухмылялся в усы; тем временем нечто металлическое начало возвышаться над лесом.

Ракета была готова ко взлету, когда уставшие мыши готовы были падать от усталости. Целый день они добывали нефть из глубоких древних нор, и теперь своим внешним видом напоминали голодных африканских детей, измазанных в мазуте. На сверкающей стальной палубе ракеты стоял гордый хомяк, одетый в консервную банку с пластиковым пакетом вместо шлема. Его напомаженные усы торчали, словно антенны, а щеки раздувал месячный запас еды.

— Поехали! — прошамкал грызун и ракета, испуская грохот, начала подниматься в воздух. Победные крики животных быстро сменились воплями ужаса, когда ракета начала трещать по швам и разваливаться на части, обрушивая на землю горящие куски раскаленного металла, поджигая всех, кто не успел вовремя отскочить в сторону.

Последним на землю упал хомяк. Он оглядел адский пейзаж вокруг себя, аккуратно переступил обугленный труп крота и поспешил в свою норку; первым делом, даже не успев снять банку, он включил маленький ноутбук. Вопль отчаяния пронесся над выжженной землей.

Интернета до сих пор не было.

Лисы

Хомяк лежал на спине и хотел умереть.
Листья под ним свалялись и слиплись в огромный вонючий комок, паутина на окнах перестала пропускать солнечный свет, и только желтые зубы сверкали золотом в темноте. Он был в полной и абсолютной апатии, которую не разогнать ветром, не взорвать гранатою, не освятить святой водой и не пробудить настойчивой беседою. У хомяка была два занятия, которым он предавался: он представлял себе мышь и строил из песка кубики.

И то, и другое было одинаково неплодотворным. И то, и другое одинаково раздражало его и в то же время помогало скрасить бесконечные дни.

Апатия закончилась в тот вечер, когда в нору к хомяку пришли лисы, одетые в черную униформу. Они порвали ему щеки и выдавили глаза, после чего сожрали труп и сожгли хату.

Кротовый трип

Перед хомяком стоял крот и держал в своих лапах две таблетки.
Первая таблетка была белая, вторая — тоже белая.
Нельзя сказать, что это делало выбор простым.
Маленькие черные глазки хомяка нервно бегали по окружающей их норе, молчаливому кроту и таблеткам.
— Выбирай резче, — отчеканил крот и притопнул для серьезности лапой, — я тебе не личный психолог, мое время не покупается.
Хомяк решился и схватил обе таблетки; вращая глазами, он засунул наркотик за щеки.
— Удачи, — пробормотал крот и зарылся в землю.

Горькая отрава полилась в горло хомяку, он резко вдохнул, выдохнул, схватился за маленький куцый хвост и осел на землю.

Перед глазами плыли фракталы и чудовищные картины, сознание начало клониться набок и падать; в полете оно превратилось в голубя и взмыло в небо, чтобы обрушиться чудовищным дождем на тропический лес, пугая маленьких красных лягушек; лягушки прыгали в воду, и капли от брызг маленькими алмазами рассыпались по небу, где они начинали свой древний звездный танец; с неба падали кометы и проносились в голове хомяка, как маленькие крысы; крысы грызли миллионы плачущих детей, и плач пробуждал древнего бога, который имел власть над пятым легионом оловянных солдатиков, которым играли мертвые собаки.

Пытаясь сохранить свое «Я», хомяк начал грызть свои лапы, но чертово зелье не отпускало и превратила грызуна в парня, который сидел перед ноутбуком и набивал текст про хомяка, который выпил таблетки и ему причудилось, что он парень, который сидел за ноутбуком и набивал текст про хомяка, который выпил таблетки и ему причудилось, что он… «Господи, когда же меня отпустит», — была последняя мысль хомяка.

Хомячьи притчи

Однажды к мудрой выдре пришел маленький, но очень любознательный бельчонок. Этот бельчонок, как и все остальные дети, думал, что он особенный. Поэтому он очень хотел узнать о таинственном Дао Хомяка, о котором по лесу ходили самые невероятные слухи.
Итак, бельчонок пришел к выдре и с порога спросил, не дожидаясь, пока накроют на стол:
— Тетя Выдра, тетя Выдра! Вы ведь очень мудрая, расскажите мне, пожалуйста, про Дао Хомяка!
И затаил дыхание. Выдра вздохнула и уже хотела ответить отказом, но видя горящие глаза бельчонка, поменяла свое решение. Она села за столик и начала так:
— Давай я расскажу тебе несколько историй…

Первая притча

Однажды Мастер Хомяк сидел на пне и созерцал осенние листья. Его уединение нарушил заяц, который робко подошел к гуру и сказал: «Мастер, я хочу достичь просветления». Хомяк оторвался от листьев, мельком взглянул на неофита и ответил: «Принеси пять тысяч зерен риса, по одному за раз. Положи каждое друг на друга так, чтобы они дотянулись до неба. Тогда, может быть, я возьму тебя в ученики». Заяц подчинился и отправился искать крупинки риса. Одну за другой приносил он ко пню, на котором сидел Хомяк, и, стараясь не дышать, клал зерна друг на друга. Через год, когда зерна достигли нижних ветвей ближайшей сосны, хомяк внезапно повернулся, сощурил маленькие глазки и плюнул два раза: один – на зайца, второй – на его творение. Зерна рассыпались во все стороны. Ошарашенный заяц поднял глаза на Мастера, на что тот ответил: «Да херня же полная» и пожал плечами. В этот момент заяц достиг просветления, навеки замолк и растворился в самадхи.

Вторая притча

Белый кролик хотел достичь просветления. Он слышал, что, находясь рядом с мастером, можно в молчании достичь самадхи. Он пришел к Мастеру Хомяку и сел рядом. Шли дни, недели, месяцы, а Хомяк и его молчаливый Ученик сидели в молчании друг рядом с другом. В один прекрасный день Белый Кролик увидел, что в небе бушует страшная гроза, и молнии бьют в соседние деревья, раскалывая их пополам. Он тронул лапкой Мастера и тихо сказал: «Мастер, гроза». Хомяк подскочил на месте и закричал: «Кто здесь?». В этот момент Кролик достиг просветления.

Третья притча

Хитрый Бобер проходил мимо Мастера Хомяка. Остановившись рядом с его пнем, он хмыкнул в усы и сказал: «Мастер, скажите, как достичь просветления?». Гуру, сидя на мне, мгновенно ответил: «Победить самое сильное животное в лесу». Бобер сел рядом, шлепнул хвостом и начал говорить: «Сила — это знание?», «Да», — согласился Мастер. «Уверенность — это знание?», и снова Мастер дал утвердительный ответ. «Знание приводит к победе?» — «Да», ответил гуру. «А волк — самый сильный зверь в лесу?» — «Возможно», — ответил Хомяк. «Но если я пойду на волка, значит, я уверен в своей победе. Значит, я знаю, что одержу победу. Если я это знаю, значит, я и правда сильнее волка. Тогда в лесу получается самый сильный зверь – это я. Как же мне быть?». Из-за спины Хомяка вышел волк и бобер испытал просветление.

Четвертая притча

Однажды ученики спросили у Мастера Хомяка: «Мастер, что такое добро?».
Он молча показал на лес.
«А что такое зло?»
Он показал на место, где стояли его ученики.
Одни сказали:
«Это значит, что вдали от Мастера добро, рожденное невежеством, а вблизи зло от знания, которое несет Мастер?»
Другие сказали:
«Это значит, что издалека все выглядит хорошим, тогда как вблизи – плохим?»
Третьи погрузились в медитацию, чтобы понять смысл этих жестов. Мастер Хомяк вздохнул и сказал: «Я всего лишь хотел сказать, что не пойти ли вам всем нахуй, потому что самое большое зло, которое я знал – это ваши тупые вопросы!».

Ученики испытали тройное просветление.

Воля носух

Господи, как же носуха ненавидел этот лес. Осыпая проклятьями прошлогоднюю листву, он решительно шел вперед. Судьба долгой дорогой вела его к цели: через горячую степь, по сибирским лесам, замерзая в горах, промокая в озерах. Сейчас носуха шел по лесу, и был порядком измотан.

Он искал край земли, там, где по древним преданиям жил древний бог носух, великий и славный Носочник-Каверзный, тот, кто украл Небесный Орех и расколол его на две части, в половинках его баюкая первых носух… А потом из этих же половинок сделал первые лодки, на которых первые Первые Предки доплыли до суши и из говна и палок сделали этот мир.
По легендам, в час великой нужды мог открыться Носочник своим потомкам: и сей час пробил. Серые тучи над горными пиками говорили зверям, что пришла беда; бурные реки, что журчали в камнях, говорили зверям, что пришла беда. Урожай не родился, и ягода опала: даже хомяки плакали в своих норах. Холод гнал волков из лесу, а шаманы пророчили засухи. Словом, все в родном лесу стало плохо.

И носуха, потерявший всякую надежду, все же упрямо шел наперекор всему. Наконец, он увидел дом в лесу (а последние силы уже были готовы оставить его)! Да какой дом! Красивый, статный, резьбой изукрашенный. Но что это? Рядом с домом стоит Носочник-Каверзный! Вот его шкурка, вот его божественный орешек, это точно он, не было никаких сомнений!…
Носуха проревел, собрал в лапы все свои силы, подскочил к славному Носочнику и вонзил заранее спрятанную заточку в божественное ухо.

В лесу все знали, что Носуху-Заточку-В-Ухо лучше не злить.

Кроты-хомяки: Один комментарий

  1. Мое любимое: Кроты и современное искусство, похороны и Хомячьи боги. Запомнились чуть ли не дословно.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s